ЖИВОЙ РОДНИК литературная страница

ЛИСТОПАД (НОЯБРЬ)

foto-269

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Бледный месяц — на ущербе,

Воздух звонок, мёртв и чист,

И на голой, зябкой вербе

Шелестит увядший лист.

 

Замерзает, тяжелеет

В бездне тихого пруда,

И чернеет, и густеет

Неподвижная вода.

 

Бледный месяц на ущербе

Умирающий лежит,

И на голой чёрной вербе

Луч холодный не дрожит.

 

Блещет небо, догорая,

Как волшебная земля,

Как потерянного рая

Недоступные поля.

Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ.

 

УНЫЛАЯ ПОРА — ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ…

* * *

Отрывок из стихотворения «Листопад»

Льёт дождь, холодный, точно лёд,

Кружатся листья по полянам,

И гуси длинным караваном

Над лесом держат перелёт.

Но дни идут. И вот уж дымы

Встают столбами на заре,

Леса багряны, недвижимы,

Земля в морозном серебре,

И в горностаевом шугае,

Умывши бледное лицо,

Последний день в лесу встречая,

Выходит Осень на крыльцо.

Двор пуст и холоден. В ворота,

Среди двух высохших осин,

Видна ей синева долин

И ширь пустынного болота,

Дорога на далёкий юг:

Туда от зимних бурь и вьюг,

От зимней стужи и метели

Давно уж птицы улетели;

Туда и Осень поутру

Свой одинокий путь направит

И навсегда в пустом бору

Раскрытый терем свой оставит.

 

Прости же, лес! Прости, прощай,

День будет ласковый, хороший,

И скоро мягкою порошей

Засеребрится мёртвый край.

Как будут странны в этот белый,

Пустынный и холодный день

И бор, и терем опустелый,

И крыши тихих деревень,

И небеса, и без границы

В них уходящие поля!

Как будут рады соболя,

И горностаи, и куницы,

Резвясь и греясь на бегу

В сугробах мягких на лугу!

А там, как буйный пляс шамана,

Ворвутся в голую тайгу

Ветры из тундры, с океана,

Гудя в крутящемся снегу

И завывая в поле зверем.

Они разрушат старый терем,

Оставят колья и потом

На этом остове пустом

Повесят инеи сквозные,

И будут в небе голубом

Сиять чертоги ледяные

И хрусталём и серебром.

А в ночь, меж белых их разводов,

Взойдут огни небесных сводов,

Заблещет звёздный щит Стожар —

В тот час, когда среди молчанья

Морозный светится пожар,

Расцвет полярного сиянья.

И. БУНИН.

foto-304

 

 

 

 

 

 

ЛЮБЛЮ

* * *

Люблю пору, когда с берёз

Летят желтеющие листья.

Люблю, когда в тумане грёз

Я вижу рдеющие кисти.

 

Люблю, когда клин журавлей

Прощальный шлёт привет нам,

Люблю, когда вихры полей

Причёсывает ветром.

 

Люблю, когда идёт гулять

Царица Осень по опушкам

И как бы невзначай терять

Златы червонцы из лукошка.

 

Люблю, когда, мольберт достав,

Пару кистей и краски,

Она покров лесов и трав

Меняет без опаски.

 

Мазки причудливы, узор —

Сплетенье смерти и рожденья,

В оттенках серых — приговор,

В ярких — надежда воскресенья.

 

Люблю, и чувств тех не сдержать,

Когда утром дождливым,

Осень зовёт меня с собой

Пройтись по улицам унылым.

Надежда ПЕРЦЕВА.

foto-827

 

 

 

 

 

 

ВИШЕНКА

(Продолжение. Начало в выпусках Литературной страницы за февраль-октябрь).

* * *

Пришла зима, холодная и бесснежная. Скупилось небо, с утра помелькают снежинки, покружатся в морозном воздухе, мелкие, редкие, и всё. До следующего дня. А пора бы. Дни короткие, рано темнеть начинает. А к вечеру и вовсе тьма непроглядная. Попробуй что рассмотреть.

Так-то, вроде, все вычислил-выследил Костя, на какой автобус Катя садится, где выходит, куда идёт. А после того, как однажды до самого её дома ехал за ней по тёмным переулкам, после того, как выяснил, что тот, на «Волге», не муж, похоже, и не любовник — каждый раз он заходит, а потом выходит, не оставаясь ночевать, решил, что будет провожать её всегда. Мало ли, каких дураков нет на белом свете, напугают, или ещё чего…

Так вот и встречал, и провожал тайно до калитки, но не всю же жизнь так! Сердце разрывается, стучит иногда у самого горла, так поближе подойти хочется, в гости пригласить.

Пришёл как-то пораньше, сел в кресло у регистратуры, ждать стал. В поликлинике к этому времени никого. Так, пробежит какой-нибудь паренёк или девушка, и опять пусто в коридоре. Хорошо ей тут работается. В тепле, в чистоте. Пальмы в деревянных кадках по обе стороны холла. Ковёр, фонтанчик.

— А вы кого, гражданин, дожидаетесь? — не стерпела-таки регистраторша, долго она к нему присматривалась.

— Так любопытно? — спросил он её ласково.

Удивительное дело, ему здесь, в этом светлом уютном здании было так спокойно и хорошо, и все проходящие были как братья и сёстры, и сама эта толстая тётя, что глядит на него из-под очков так строго, с плохо скрываемой подозрительностью, тоже была ему родной.

Ему хотелось сказать ей что-нибудь доброе, весёлое, чтобы она оторвалась от своих бумажек, улыбнулась ему в ответ.

После такого ответа-вопроса недовольная регистраторша смутилась, скорее, от его голоса, мягкого и нежного. Так много за последние годы был Костя вынужденно злым и даже жестоким, так много — хмурым и молчаливым, что хотелось расслабиться, по-домашнему отдохнуть.

Были бы в руках цветы, он, не раздумывая, подарил бы их этой не очень приветливой гражданочке, которая ничего не видит дальше своего регистрационного окошечка. Она, конечно, и слыхом не слыхивала о каком-то там долге перед Отечеством, о настоящей, до последнего вздоха, мужской дружбе, о любви. Если только по телевизору видела. Её дело — авторучка и бланки, и чтобы были в холле тишина и покой.

Но зато она знает, замужем или нет Катя Гурова, есть ли у неё ребёнок, ежедневно видит её, разговаривает с ней.

И главное, ей по большому счёту наплевать на всё: и на то, что где-то в далеком краю молча поднимаются в атаку наши ребята, падают, оглушённые, убитые и раненые, и на всю эту будничную суету, и на больных, и на Катю тоже, у неё дома свои болячки, свой муж, свои дети.

Костя встал, хотел подойти к маленькому окошечку, поинтересоваться, что всё-таки регистраторше известно о Кате, прежде чем он встретит её саму? Но удобно ли? Пока он решался, отвернувшись к окну, мимо него по гулкому кафелю простучали каблучки. Он почувствовал спиной, что это Катя, оглянулся, она тоже оглянулась

— Добрый вечер, — сказал Костя, подойдя ближе.

— Здравствуйте, — ответила она.

Костя не мог оторвать от неё глаз — она… она… тот же растерянный взгляд, та же полуулыбка. Что же сказать ей, такой родной?

— Можно вас проводить?

Катя ничего не ответила, смутилась, вышла на улицу, он — следом.

Мела позёмка. Снег серебрился под фонарями, гонимый сухим морозным ветром, ложился на голую землю мелким крошевом.

Катя поправила шапку, натянула её, тоненько связанную, поглубже на светлые кудряшки, подняла воротник.

— Холодно…

Еле-еле удержался Костя, так хотелось обнять её, как раньше, когда сидели они на прохладной заре, пока не прокричат петухи, пока стадо не прогонят. Сколько нежности нерастраченной чувствовал он в себе. Ну и пусть у неё муж, ну и пусть сын. Не отнимет он её у них. Он просто спросит, как жила она, как живёт, не обижает ли кто? А если кто обижает, он тому глотку за неё перегрызёт. И за мужа её, и за сына. Лишь бы она счастлива была, его вишенка.

— Вы у какого врача лечитесь? — спросила, нарушив молчание, Катя.

— Я не лечусь, я комиссию проходил.

Она понимающе кивнула.

— А я вас спутала… с одним человеком…

— Я так и понял, — улыбнулся он. — Он вам небезразличен? Вы так бежали…

Костя щекотал свои нервы, и, видимо, не только свои.

— Очень даже небезразличен. Я его люблю, — ответила Катя прямо, как только она одна могла сказать, искренне и открыто.

Они дошли до остановки. Костя уже тысячу раз пожалел, что он без машины. И почему он подумал, что так будет лучше? Чем лучше? Чтобы втискиваться сейчас в этот переполненный автобус?

Но уже через минуту он был благодарен и автобусу, и неизвестно куда и откуда спешащим мужчинам и женщинам, дедушкам и девушкам, которые так близко и неизбежно прижали их друг к другу. В этой тесноте, ощущая запах её шерстяной шапочки, на которой ещё дотаивали снежинки, её нежных, почти выветрившихся духов, он совсем потерял голову.

— Катя… — сказал он и осёкся.

— Что, Костя?.. — ответила она, и безудержные слёзы покатились из её глаз.

— Катя… Катенька… ну не надо, ну, прости меня, дурака, — он обнял её и прижал к себе ещё сильнее, чем смогли прижать их друг к другу люди, движущиеся мимо них в разных направлениях, входящие и выходящие на остановках. Как он был благодарен им сейчас, родным и хорошим.

Оставшуюся часть пути они стояли молча, она — уткнувшись заплаканными глазами в его куртку, он — крепко обхватив её руками.

Уже освободились места на сиденьях, а они всё стояли. И вдруг Костя спросил:

— Выходим?

Катя шмыгнула носом, посмотрела в окно:

— Откуда ты знаешь?

Костя не ответил. Только помог ей спрыгнуть со ступенек.

— Господи, ты давно следишь за мной…

— Виноват, — сказал он. — Прости…

Катя не понимала, о чём он? Не прислал ни одного письма, не приехал к ней. Зачем же теперь следить?

— Я оставляла адрес Наде Ямской, но ты и им не писал…

— Им не писал. Но тебе… пять писем из учебки… мало? — тихо спросил он.

— Ни одного не получила…

— Странно, — сказал Костя.

Если бы перед ним была не Катя, а другая — не поверил бы. Но она не умеет врать.

Они прошли магазин со светящейся витриной и вывеской, завернули в арку между двух пятиэтажек, и там, в затишье, в стороне от прохожих, Костя остановился, преградив ей путь.

— Можно тебя поцеловать? — только успел спросить, как губы их уже слились в поцелуе…

Они целовались, кажется, вечность, спрятавшись в этом глухом безлюдном переулке…

— Ты не спешишь? Разве тебя не ждут?

— Есть спички или зажигалка, посвети.

Он нащупал в кармане коробок, достал, чиркнул. Она посмотрела на часы. А сердце сжалось, словно его укололи.

— Как же не ждут! Ещё как ждут! — сказала Катя. — И волнуются уже!

Они пошли. Оба молчали. Катя не хотела прежде времени говорить о сыне. Лучше будет тайной. А ему почему-то стало противно и обидно за эту свою беспомощность. «Она не виновата, ясно, но теперь она — чужая! Вон как торопится, боится опоздать…

— Ревнивый? — Костя не узнал своего голоса.

Катя сначала не поняла, а потом быстро сообразила, о чём он.

— Ещё бы! — ответила, улыбаясь. — Самый большой ревнивец, ни шагу от него!

«Издевается, — подумал он. — И поделом мне».

— А не боишься, что со мной увидит?

— Как же не боюсь? Думаю вот, что скажу ему. Но, он, скорее всего, уже спит.

«Так рано, — удивился Костя. — Время-то ещё детское».

Но ничего не сказал, только остановился напротив того дома с красной крышей, и синим заборчиком, который через дом от её дома стоит, чтобы никто не заподозрил его Катюшу в измене мужу:

— Ну, пока, — говорит. — Рад был увидеться.

А Катюша веселится чему-то, прямо светится вся от счастья. «Любит своего, — думает Костя. — Как его когда-то, а, может, и больше, чем его».

— Пока! — говорит.

Он развернулся и пошёл. Далёкий и родной.

Алла ЛИНЕВА,

поэт, прозаик, член Союза писателей России, г. Липецк.

(Окончание в декабрьском выпуске Литературной страницы).

Тематическую страницу подготовила Надежда ПЕРЦЕВА.

 

About oleg

ответственный секретарь газеты «Сельский Восход»
This entry was posted in Живой родник. Bookmark the permalink.

Добавить комментарий