Запах чебреца

Цветок прекрасно пахнет. Пока держится очарование запаха, этого как бы открытого для меня названия, ранее обычного, а теперь радостноприподнятого растения, я жду от дедушки чего-то ещё: отдалённого, но столь нужного душе знания.

— Не могу терпеть... литературу!
Оглядываюсь на сказавшего эти слова. Строгий симпатичный паренёк вроде бы никого не желает удивить или показаться умнее. И все-таки не хочется, чтобы он так говорил, думал.
Как бы на помощь мне и, хочется верить, слегка растерявшимся пассажирам автобуса, приходит не менее задорный голос собеседницы:
— Ты что, соображаешь, что говоришь?
Им всего лет по шестнадцати. Они чуточку влюблены друг в друга, два оживленных мечтателя, столь звонко и неосторожно обнажившие на людях свой, конечно же, нужный спор.
— Понимаешь, читать я люблю, — уже уступчивее продолжает юный Ромео. — Только вот как начинают про эти «завязки», «развязки» , «кульминации» — не выдерживаю.
Несмотря на парадоксальность, мне нравится искренность парнишки, на лице у которого написано то же, что и в душе. Говорит, что думает, а не приспосабливается к авторитетам. Разве у меня не было подобного? Читать, не отрываясь, особенно по вечерам, страшного «Вия», пока ещё вне школьной программы, от души смеяться над забавными чеховскими ловцами налимов, печалиться над таинственной судьбой Овода. 
И — отворачиваться от «Мертвых душ», которые совсем не привлекательны для подражания, но их надо знать по программе!
Жёсткость, категоричность, обязательность всегда вызывают непроизвольное сопротивление, которое рождает сухость, а не связующую взаимную любовь. Если Тургенев писал, что от любви к женщине родилось все прекрасное на свете, а от чтения — не менее превосходнее, скажем, цельность, патриотизм.
Мне близки учителя, у которых есть любимые авторы, книги. Которые доказательно говорят об этом, проводят жизненные параллели. Я также непротив, если в горниле параллелей будет полыхать и оттачиваться пока ещё неопределённый разъятый мир души.
А на уроках мы слышим одинаково торжественные тона обо всех писателях. И нет того чуткого избирательного колокольчика любви, который рождает единственную верность.
Пока же со мной рядом дедушка Иван Артёмович, необыкновенно лёгкий и внимательный человек с отшлифованной годами палочкой в руках. Как-то по-старинному легко и мило он покачивает её над землёй, чтобы затем наискосок опереться. 
Ему — семьдесят, мне — семь. Но, кажется, никакой разницы между нами нет, так понятны и необходимы друг другу мы, идущие в этот летний день по смягченной росой улице. Я сажусь на зелёный островок выгона. Он срывает низкий сиреневый цветок у самой земли.
— Ведь это чебрец, — говорит доверительно. — Все его чобором зовут. Правильно же надо говорить чебрец.
Цветок прекрасно пахнет. Пока держится очарование запаха, этого как бы открытого для меня названия, ранее обычного, а теперь радостноприподнятого растения, я жду от дедушки чего-то ещё: отдалённого, но столь нужного душе знания. А собеседник молчит, хотя для меня это молчание, как предчувствие сказки, яркости среди приметного теперь и вовсю пахнущего чебреца.
— Вчера опять перечитывал «Войну и мир». Читал в церковно-приходской школе, затем — в окопах.
И вот — сейчас, под старость.
Иван Артёмович с задумчивым увлечением начинает мне рассказывать о... Пьере, Балконском, вековых дубах. Да-да, о жизни и смерти тоже! Он, конечно же, не употребляет слова «сюжет», «идея», «композиция». Однако этот разговор о писателе остался, как вольный запах чебреца в огромном поле. Как состояние души, живой и отзывчивой — к малой травинке, и к сложности мира.
Нет, не зря этот простой и верующий человек так любил детей. Хотя мы частенько лазили за грушами в его душистый сад, где для приличия гавкала совсем не злая и даже непривязанная собака. Прямо здесь,  на выгоне, пока мы ели вкусные груши, белолобая «сторожиха» прыгала вместе с нами, царапаясь лапами.
Может, ещё и поэтому мы так покорно и распахнуто слушали нашего дедушку, бывшего священника. Покуда простодушные родители растили на полях хлеб, строили конюшни, амбары, перекликались на трудных пыльных токах.
В.А. Купавых,
«Вечер надежды», 1994 г.

Комментарии

Оставить комментарий

«Ты не ждала меня, Родина» — этот материал о судьбе женщины, насильственно увезенной немцами во время войны, был опубликован в № 97 «Восхода» от 4 декабря 1996 г. и в № 35 от 2 сентября 2021 г.

Все новости рубрики Литературная страница